Плюс жизнь, минус жизнь ПЛЮС ЖИЗНЬ, МИНУС ЖИЗНЬ   Герман покосился на свою жену. Вера выглядывала из дальней спальни, лицо встревоженное, заспанное. На руках – двухмесячный Тимка. Она тихо позвала мужа, и его лицо исказилось, он знаком потребовал ее молчать. В прихожей их скромного, но просторного дома стояли трое. Все – мощные, высокие, в темных костюмах. На лицах – самоуверенность, даже наглость. Неудивительно, ведь они были из Особого Комитета по раскрытию тяжких преступлений против личной и государственной собственности. В их обязанности так же входил контроль за исполнением Декрета О Рождаемости. По этой причине они и заявились сюда в такую рань. Герман не сомневался в этом. Стоявший посередине вынул из внутреннего кармана удостоверение, молча показал его Герману. – Это два моих напарника, – Особист назвал две невнятных фамилии. – Думаю, вы знаете, зачем мы здесь. Герман догадался, что его выдало выражение лица. Кажется, один из чиновников слабо ухмыльнулся. Неужели все это доставляет им радость? – Декретом от четвертого января сего года, – продолжал Особист. – Правительство постановило: те граждане, что живут в пределах городской черты с годовым доходом не более десяти тысяч, не имеют права на второго ребенка в связи с установившейся экономической ситуацией. В случае нарушения, то есть в случае рождения второго ребенка, данная семья не защищена Законом до тех пор, пока желающий доброволец из числа добропорядочных граждан, именуемый Охотником, не ликвидирует одного из членов данной семьи, либо не погибнет сам. Особист посмотрел на застывшего Германа, равнодушно добавил: – Час назад такой Охотник найден. – Послушайте, – Германа затрясло. – Вы же не… Понимаете… Моя жена… она была беременна, когда вышел этот Закон, и я… Герман запнулся. Особист уже извлек какую-то бумажку и с той же самоуверенной физиономией заявил: – Судя по этому документу, ваша жена была беременна два с половиной месяца, когда вышел Декрет. Но Декрет гласил, что на момент его принятия все женщины, беременные сроком менее трех месяцев, были обязаны сделать аборт. Родить имели права те, чей срок беременности превышал три месяца. Герман почувствовал, как у него ослабли ноги. Эти твари из Особого Комитета все знали. С государственной машиной бессмысленно играть в прятки. Вот почему они даже не пытались пройти в дом, убедиться, живут ли здесь двое детей – им это не нужно. Вот почему они появились в доме Германа лишь через два месяца после того, как Вера вернулась с ребенком из роддома. Охотник нашелся лишь час назад! Напрасно Герман успокаивал себя, что про его семью забыли, что каким-то образом он выскользнул из мышеловки. Напрасно он отправил дочку к родителям еще летом, до рождения Тимки. Этим Герман надеялся создать иллюзию семейной пары с одним законным ребенком, а ведь он так скучал по дочери, не только не навестил ее за последние три месяца, даже звонить родителям боялся. И все напрасно! – В вашей семье двое детей, – заявил Особист. – И с восьми утра сегодняшнего дня на вашу семью не распространяется защита Закона до тех пор, пока нанятый Охотник не ликвидирует одного из членов вашей семьи, либо не погибнет сам. Герман что-то промычал. Он хотел протестовать, пригрозить особистам или умолять их, но понимал, что все бессмысленно. С таким же успехом можно взывать к стене или к камню на дороге. Один из особистов протянул старшему какую-то папку, тот раскрыл ее, передал Герману. – Распишитесь. Что вы в курсе того, что вам зачитан приказ Особого Комитета, и что вы согласны с действием Закона. Герман как во сне взял ручку, но все-таки помедлил и пробормотал: – А если… Если я… не согласен? Губы Особиста тронула легкая усмешка: – Распишитесь. Согласие или несогласие уже не имело значения. Он даже поклонился, когда выходил вслед за напарниками, прикрыл за собой входную дверь. Герман стоял, тупо глядя перед собой, пока жена, по-прежнему укачивая ребенка, тронула его за плечо. – Почему они пришли в такую рань? – прошептала она. – Оставь меня в покое! Тимка проснулся от крика и заревел.     Герман выглянул из окна гостиной, рассматривая еще спящую улицу. Его била дрожь от страха и бессильной злобы. В дальней спальне Вера тщетно пыталась угомонить ребенка. Особист сказал, с восьми утра. Сейчас только двадцать пять восьмого. Значит ли это, что Охотник еще не пришел? Уверенности не было. Герман никак не мог сосредоточиться. Ему нужно было на работу, но он не бросит семью без защиты. Конечно, он останется дома. Пожалуй, на один день он мог отпроситься, но что будет дальше? Если потерять работу, на что тогда жить, пусть даже он отвоюет эти самые жизни? Он уже слышал несколько историй про такие же семьи – жертвы нового Декрета. Охотники подбирались из семейных, живущих в том же квартале. Иногда они были знакомы со своими жертвами, но чаще – нет. Что толкало их на узаконенное убийство? Конечно, гонорар. Не такой уж и маленький по нынешним временам. Таким образом, Правительство выполняло грязную работу чужими руками, как бы утверждая, что это само общество вынесло приговор тем, кто пренебрег Декретом. Некоторые из Охотников бросались в бой тут же, и был случай, что один из них погиб. Сейчас Герман завидовал той семье. Теперь они по праву имели двух детей. Но с тех пор Охотники стали действовать куда хитрее. Они ждали ночи, либо того момента, когда кто-то из семьи опрометчиво выйдет из дома, успокоенный тем, что Охотник до сих пор не появился. Ведь это рано или поздно случится. Закончатся продукты или возникнет иная необходимость покинуть дом. Охотнику нужно было лишь запастись терпением, выбрать подходящее место, а с этим проблем не было. Обычно соседи несчастного семейства без проблем позволяли воспользоваться собственной территорией, где Охотник устраивал снайперский пост. Естественно, они боялись хоть как-то противодействовать выполнению Декрета и желали только одного: чтобы все поскорее закончилось. – Господи, – прошептал Герман. – Что же делать? Кое-как он заставил себя действовать. Вытащил из чулана ружье, осмотрел его. Оно давно уже было готово к этому дню, только Герман надеялся и молился, чтобы этот день так и не настал. Затем он спустился в погреб, убедился, что там достаточно тепло и сухо. Принес туда продукты, воду, раскладушку, матрас, два одеяла. За этим занятием его застала Вера. – Что ты делаешь? – спросила она. Герман выдержал паузу, чтобы ответить спокойно. В конце концов,  не жена виновата в происходящем, хотя именно она восемь месяцев назад уговорила его сохранить беременность в тайне и родить ребенка. – Я готовлю тебе место на ночь. Чтобы ты ни в чем не нуждалась. – Что? – она удивилась. – Зачем? – Так надо, Вера. Для твоей же безопасности. – Но я не хочу сидеть всю ночь в подвале. Тимка расплачется. Он повернулся к ней, ноздри раздулись, руки задрожали, но он опять сдержался. – Я не хочу рисковать тобой и ребенком, поэтому перед тем, как стемнеет, ты спустишься в подвал и просидишь там до рассвета. Так надо. Иначе Охотник получит дополнительный шанс убить кого-нибудь из нас. – Но, Герман, я… могу остаться в нашей спальне, там окно выходит на задний двор, все видно… – Не спорь! Охотник может выстрелить наугад, именно в это окно. Такой шанс есть. Я ведь не знаю, что он будет делать. Он снова направился в кухню, обернулся и добавил: – А теперь, пожалуйста, не путайся у меня под ногами.     Видимость за окном быстро ухудшалась, а внутри дома все погружалось в полумрак, когда Герман осознал, что жена еще возится в спальне, хотя уже минут пять прошло, как она обещала спуститься в подвал. – Вера! – крикнул он. – Быстрее! Сколько можно копаться? Она что-то ответила, из чего он понял только «иду, иду». Герман чертыхнулся и решил, что надежнее самому ее отвести, а не ждать. Весь день он был на взводе, ходил от окна к окну, бесчисленное количество раз проверял двери, оружие, место в подвале. Он не сомневался, что Охотник где-то рядом, но прождет до ночи, надеясь на ошибку хозяев. Герман понимал, что нужно хотя бы подремать, но страх, нервное напряжение и постоянный плач ребенка так и не позволили ему прилечь. К сумеркам он вымотался так, словно целый день разгружал вагоны без единого перекура. А тут еще жена… Она всегда была копушей, неорганизованной и рассеянной. И сейчас, в критический момент, это Германа уже бесило, а не просто раздражало. Он поспешил к спальне и неожиданно для себя замер, будто напоролся на невидимую стену. Там горел свет! Его ненормальная женушка включила свет, превратив спальню в аквариум! И это в тот момент, когда с ней ребенок! Герман хотел заорать, но получилось лишь приглушенное восклицание: – Вера, ты что? Ты… чокнулась? Он поборол оцепенение, шагнул к спальне, и его прорвало: – Выключи свет, мать твою! Овца безмозглая! Она успела что-то ответить, мол, ей плохо видно, не может найти свою любимую кофту, но свет вот-вот выключит. Раздался выстрел, зазвенело стекло, жена завизжала, и ребенок заплакал. Последовал еще один выстрел, и еще. Герман действовал, как во сне, и позже сам удивился, что все так гладко получилось. Он вбежал в комнату, на ходу щелкнув выключателем. Толкнул жену на кровать, стащил ее на пол, подхватил на руки ревущего ребенка. Заставил жену вжаться в пол и выползти из комнаты. Она визжала, как перепуганная девчонка, но Герман даже не крикнул на нее ни разу, лишь прижимал к полу и выталкивал из спальни. А выстрелы продолжались. Наверное, их было не меньше десятка. Они прекратились, когда Герман с женой и ребенком уже был в кухне. Он подумал, не оставить ли ее здесь, но это было слишком опасно. Охотник услышит ее визги и плач ребенка, обойдет дом и снова откроет стрельбу. Герман силой затолкал Веру в подвал, спустился сам и уложил ребенка на раскладушку. Влепил орущей жене пощечину, и она, наконец, заткнулась. – Успокой ребенка! И не вылезай наверх!     А снаружи было тихо, будто ничего и не случилось. Тот же тихий сентябрьский вечер, отдаленный звук проезжающих где-то машин. В окнах соседских домов – темнота, что неудивительно: кто знает, не напьется ли Охотник для храбрости и не пальнет ли не туда, куда разрешает Закон? Позже его, конечно, накажут, но убытки Правительство вряд ли покроет. Герман остановился на пороге спальни. Сквозь разбитое окно в дом задувал прохладный ветерок. Какое счастье, что сейчас не зима! Конечно, и за эту ночь к утру в доме станет прохладно, но жена с ребенком в тепле, а для самого Германа холод на руку – не заснет. Герман постоял какое-то время, прислушиваясь, и вскоре его накрыла черная безысходность. Сколько он так выдержит? Положим, днем он отоспится, днем жена покормит и помоет ребенка. Но через пару дней у них закончатся продукты. Герман сглупил – не запасся едой впрок, но даже в противном случае такой сильный стресс не может длиться бесконечно долго. Жить в своем доме, как в тюрьме, бояться выйти и знать, что никто, никто не поможет! Даже соседи затаились, ожидая развязки. Их нейтралитет волей-неволей превратился в молчаливый сговор с Охотником против семьи, отверженной Законом. Разбитый, подавленный, измученный и физически, и морально, он вернулся в кухню. Ребенок все еще орал, и Герман привалился к косяку, чувствуя, что еще немного, и он просто ляжет на пол, закроет глаза и не встанет, что бы ни происходило. Он слышал голос Веры – она звала его из подвала вместо того, чтобы успокоить ребенка. – Господи… Чего тебе надобно, дура? Он подкрался к задней двери, выглянул в окно, но, конечно, в темноте никого не заметил. Он нагнулся к крышке люка и негромко сказал: – Вера, успокой ребенка. Похоже, жена не расслышала. Она по-прежнему звала его, и Герман повысил голос: – Заткнись! И успокой ребенка! Ты слышишь, что я… Грохот выстрела заглушил собственный голос. Над головой зазвенела разбитая посуда – выстрел пришелся в навесной шкафчик. Герман растянулся на полу и задом отполз к выходу из кухни. Больше выстрелов не последовало. – Герман? – позвала Вера из подвала. – Герман? Он не успел ответить, что жив, когда увидел, как приподнимается крышка люка. Эта бестолочь, его женушка, лезла под пули, а внизу захлебывался плачем ребенок! Герман заорал, несмотря на риск, что Охотник вычислит его по голосу: – Назад!!! Не вылезай, пока я не разрешу! Тебе понятно?!! Герман ждал выстрелов, криков жены, но не последовало ни того, ни другого. Даже Тимка замолчал, будто понял, что для его родителей сейчас жизненно необходимо, чтобы он заткнулся. Наступила противоестественная тишина, Герман слышал лишь собственное дыхание. Затем послышался голос снаружи: – Герман? Ты меня слышишь?     Сначала он не понял, откуда его зовут. Наверное, из-за неожиданности, что кто-то окликнул его по имени. Лишь когда снова послышался голос, с какой-то странной иронией, Герман понял, что это Охотник. – Твои все живы, да? – спросил тот. Герман лишь просипел в ответ. У него все смешалось: и желание нормально ответить, и крик негодования, и намерение молчать, чтобы ему ни говорили, и даже неосознанная потребность рассмеяться. Из всей этой каши получился лишь невнятный возглас. Кажется, Охотник принял это, как должное. – Ну, и нормально, что все живы, – он немного помолчал. – А твоя-то благоверная та еще стерва. Но ты не волнуйся, моя все-таки и ей даст фору. Уж что есть, то есть, признаю. Минуту-две Герман просто не мог опомниться. Это казалось абсурдом, что Охотник так запросто разговаривал с ним, хотя только что пытался убить. Он был где-то недалеко от задней двери, наверное, за кустарником, который Герман, будь он умнее, срезал бы под корень еще в тот день, когда Вера родила сына. Теперь вся эта растительность вокруг дома, столь любимая Германом, превратилась во вражеского помощника. – Сволочь! – вырвалось у Германа. – А? – отозвался Охотник. – Зря ты так. Если б я хотел убить твоих, я бы это уже сделал. Я ведь их видел, как на ладони, когда твоя по дурости свет включила. Герман промолчал, обдумывая услышанное. У него горело лицо. Происходящее отдавало не только напряжением, но и чем-то противоестественным. – Тогда какого черта ты стрелял? – произнес Герман, не выдержав паузы. – Какого черта ты вообще приперся сюда? Кажется, Охотник усмехнулся. – Э-э, дружище, не все так просто. Ты пойми, я не зверь какой-то. Но и я ничего не могу изменить. Не могу я тебе помочь. Вот только… не я бы, так кто другой бы сюда пришел. Рано или поздно пришел бы, не сомневайся. – Сволочь, – повторил Герман, но уже тише, и Охотник его, кажется, не услышал. – Я решил, что уж лучше я получу гонорар, у меня ведь тоже семья. А лишние талоны на питание и одежку мне сейчас ох как нужны. Ты пойми, Герман, я тебе зла не желаю, но ты перед выбором: либо себя подставить, либо кто-то из твоих погибнет. Герман осклабился. – А если ты, умник, сам подохнешь? Охотник быстро согласился: – Да, и такой вариант есть. Тогда тебе повезло. Вот почему я пришел. Умереть мне не страшно, жена совсем заела. А ежели не приду, так твоему семейству радость. Вот только лучше тебе погибнуть, а не дитенку твоему, Герман. – Откуда ты знаешь, как меня зовут? Особисты сказали? – Я сам их попросил. Чтоб обратиться к тебе смог. А они мне только фотки дали, чтоб я тебя ни с кем не перепутал. Он замолчал, а Герман обдумывал ситуацию. Правительство, хотя оно и утверждало, что соблюдает полное невмешательство, оказывается, всячески помогало Охотникам. Наверняка даже оружием снабжало. Еще бы: гибель Охотника Правительству во вред – тогда некоторые пойдут на риск, рожая детей, чтобы затем уничтожить Охотника. – Так что, земляк? – подал голос Охотник. – Может, выйди из дома, мы по-честному и разберемся меж собой, кому – жизнь, кому – могила? Герман сжал ружье. Несмотря на то, что Охотник показывал себя тем, кто находится в такой же безвыходной ситуации, как и противник, злость Германа от этого не ослабла. – Ты – убийца! – сказал Герман. – Понимаешь? Что бы ты мне ни говорил, ты – мрась и подонок. Ты пришел к моему дому, убить кого-нибудь из моей семьи, только потому, что у меня родился второй ребенок! – Ну, брат, ты загнул, – казалось, в голосе Охотника послышалась обида человека, которого несправедливо обвинили. – Я не убийца. И нечего все переворачивать. По Закону каждый из нас получает определенное количество еды и одежды. И ежели мы станем плодиться, как кошки, что ж это будет? С голоду помрем. Ведь котят, когда они родятся, ежели кормить некому, что с ними делают? Правильно – топят. И ничего. Мамаши их, а уж папаши, тем более, ничего себе, живут дальше и других плодят. – Люди – не кошки. – Может и так. Но люди их точно не лучше. И начнется бардак, если каждый нарожает себе, сколько захочет. К чему приведет нехватка еды? Правильно – убивать друг друга начнем. Так уж лучше по Закону – ликвидировать лишний рот в самом начале, без помех для окружающих. Потому, кстати, и котят топят, а не взрослых. Те еще не понимают, что происходит. – Сволочь! – Ты вот клянешь меня, а я тебе же на уступку пошел. Мог бы дитенка твоего прикончить, так пожалел. Предлагаю тебе вместо него умереть. Или не согласишься на такой вариант? Герман ничего не сказал. Он хотел выбежать из дома и палить в темноту, палить, пока не увидит труп этой крысы, что засела в темноте и лживо пищит о своих крысиных проблемах. Он сдержался лишь потому, что в подвале снова заплакал Тимка, напомнив своему отцу, что у того есть семья. – Ну, так что? – прервал паузу Охотник. – Рискнешь? Я тебе клянусь, по-честному все сделаем. Ты выйдешь, я тебе покажусь, встанем друг против друга, насчет «пять» поднимем стволы и пальнем. А там уж, как удача. Охотник замолчал, но ответа не дождался. – Ты не грузись по поводу Закона. Это вынужденная мера, временная, и не я виноват, что мы живем в такую эпоху. Все равно ничего изменить нельзя, так давай хоть, как мужики это примем. Снова пауза. Охотник добавил: – Ты подумай: мы можем друг друга прикончить, и такое возможно. А можем оба промахнуться, темно же ведь. Хочешь, договоримся: если двойной промах, я уйду? Вообще. Герман задумался. Неужели это не уловка? Неужели уйдет? Если Герман не ошибался, Охотник не мог повернуть назад, так ничего и не сделав. В этом случае Правительство просто ликвидирует такого человека. Но уверенности не было, это могли быть наговоры. Просто будут искать следующего Охотника, но тогда у Германа появится передышка, он сможет лучше подготовиться. Не зная, как быть, Герман пригнулся, прошел к задней двери. Замер, прислушался. Рискнуть? Сейчас хоть какой-то шанс избавиться от Охотника, иначе, что будет потом, когда Герман измотается еще больше? Каждый последующий час, а уж день тем более, играет на руку Охотнику. – Послушай, – сказал Герман. – Я тебя не знаю и не уверен, что тебе можно верить. Я тебя не вижу, а ты знаешь, что я выйду из задней двери. У тебя преимущество. Ты не мог бы сначала показаться? Даю слово, что не выстрелю. Охотник хмыкнул. – Ну, брат, и я тебя не знаю, и… тоже боюсь. Мы же в равном положении. Я стою на открытом месте, недалеко от окна, ты даже можешь выглянуть, убедиться. Я все равно ничего не успею сделать, у тебя больше шансов. Пауза. Ее прервал Охотник: – Ну, что? Не боись, земляк. Я стою с опущенными руками на открытом месте. Можешь проверить. Потом выходи, и мы вместе выберем место для дуэли, – голос звучал убедительно. – Пойми, сейчас стемнело, и попасть друг в друга нелегко. Сделаем по выстрелу и разойдемся. И Герман рискнул. Шагнул к разбитому окну, наклонился, чтобы выглянуть, но в последнее мгновение осознал, что Охотник лгал, когда утверждал, что пощадил жену и ребенка Германа. Он пальнул раз десять, а для обычного предупреждения хватило бы и одного выстрела. Герман отпрянул, и это его, кажется, спасло. Пуля вспорола ему плечо, а слух с опозданием уловил грохот выстрела. Герман вскрикнул, выронив ружье и схватившись за раненое плечо, растянулся на полу. Охотник обманул его. Он не выходил на открытое место, а оставался в засаде.     Телефон зазвонил в сумерках. И этот звук показался таким странным, словно Герман уже несколько лет жил в лесу, без всякой связи с миром. Он вздрогнул, подхватился с дивана, где решил напоследок полежать перед уже близкой ночью. Ему хватило предыдущей ночи, когда каждую минуту он ждал нападения Охотника, истекал кровью, не позволяя жене выбраться из подвала и хотя бы перевязать его. И ему казалось, что рассвет никогда не наступит. Несколько раз он, наверное, терял сознание, а утром даже не заметил, как из подвала выбралась Вера. Он потерял слишком много крови, и лишь надежда, что Охотник при свете дня не рискнет нападать, позволила ему расслабиться и лежать, чтобы хоть немного восстановиться. К счастью, Вера не причитала, перевязывая мужа. Она и ребенком занималась, и за подступами к дому наблюдала. Герман был ей очень благодарен, но страх за семью и безысходность усиливались с каждым часом. Ситуация ухудшалась. Кроме того, Герману нужно было к врачу, и кто знает, что с ним случится, если пройдет день, и еще, и еще. Сможет ли он вообще держать ружье завтра? Когда Герман снял трубку, недоумевая, кто бы это мог позвонить отверженным, Вера только-только спустилась с ребенком в подвал. Герман приложил трубку к уху, но так и не сказал ни слова. – Але? – голос принадлежал девушке-подростку. – Але? Вы меня слышите? – Да, – пробормотал Герман. – Это ваша соседка Надя, – она говорила очень тихо и быстро. – Я не могу говорить долго, так что слушайте и, пожалуйста, не перебивайте. Этот человек, Охотник, он недавно был у нас, разговаривал с моим отцом, он у нас еды купил. И я подслушала… о чем он говорил. Он сказал, что дождется той минуты, когда начнется рассвет. Он сказал, что вы не выдержите и заснете, а он… может бесшумно открывать двери. Мол, его даже не услышат. Он зайдет через переднюю дверь, мол, вы даже не подумаете, что он на такое решится. Так что… я вас предупредила, а… – Надя? Послушай, я… – Только не звоните нам, а то отец узнает и… – она положила трубку. Герман замер с трубкой в руке, глядя перед собой. Очередная уловка Охотника? Через два дома от них действительно жила семья с дочерью четырнадцати лет. Герман никогда не общался с ними, только здоровался, но знал, что дочку зовут Надя. Ее ли это голос? И если да, можно ли ей верить? Ответ казался однозначным: нет. Сейчас никому нельзя верить. Охотник мог пообещать ее родителям процент от гонорара, тем более что убеждать он был мастер, а дочка звонила для пущей убедительности. Герман приготовился к тяжелой ночи, стараясь не думать о звонке соседки, но ее слова упрямо лезли в голову. Если это уловка Охотника, что она ему даст? Возможно, Герман, понимая, что действительно не выдержит вторую ночь бессонницы, решит поспать, например, до полуночи, а Охотник проникнет в дом именно в это время и вовсе не через центральный вход? С другой стороны Охотник не знает, использует ли Герман возможность поспать, у него ведь жена, они могут подменить друг друга. Если это уловка Охотника, она немного ему давала. Но… Герман все равно боялся поверить предупреждению девочки-соседки. Он решил не спать. Он выдержит, выдержит ради своей семьи. И на всякий случай перед рассветом возьмет парадный ход под прицел.     Эта ночь показалась еще более бесконечной, если такое возможно. Герман постоянно вставал со стула в гостиной, откуда было одинаковое расстояние до обеих дверей, в противном случае он не заметил бы, как заснул. Но потребность во сне не была самым опасным. Германа тошнило, он чувствовал невероятную слабость, у него кружилась голова. Около двух часов он признал, что следующую ночь он не выдержит. Ему нужно в больницу. Никакая сила воли не поможет. У человека есть физический предел. Когда мрак за окном ослаб, Герман прошел в прихожую и встал возле вешалки для одежды так, чтобы видеть входную дверь, а самому остаться незамеченным. До рассвета осталось немного, но для Германа в его теперешнем состоянии даже минута казалась непосильном сроком. Он боролся с собой, массировал глаза, до боли кусал губы, прислушивался к тишине вне дома. Темнота постепенно слабела. В какой-то момент Герману померещился тихий шорох за дверью, он даже сделал шаг к двери, но понял, что ошибся. Все было тихо. Герман не выдержал, присел на корточки. Появилась уверенность, что Охотник передумал идти на такой риск, и теперь просто будет ждать, когда осажденная крепость выкинет белый флаг. Когда где-то в доме, в одной из дальних комнат разбилось окно, Герман понял, что все-таки на минуту заснул. Он вскинул голову, осознав, что его обманули, и Охотник проникнет в дом вовсе не через парадный вход, но его ноги затекли, и от слабости Герман не сразу встал. Однако было уже тихо, и он замер, пытаясь уловить шаги Охотника. Медленно и бесшумно приоткрылась входная дверь, смутная тень проскользнула в прихожую. Охотник. Разбитое окно – это был его отвлекающий маневр, а перед этим он бесшумно открыл парадную дверь. Открыл, но вошел не сразу. Выдержал паузу. Оказавшись в доме, Охотник застыл, ожидая действий противника. Но он не мог знать, что Герман стоит в метре от него. А Герман выстрелил раньше, чем успел о чем-то подумать. В голове возникла целая сумятица: вдруг это не Охотник; сосед пришел; чиновник из Особого Комитета; Вера, ускользнувшая из подвала и ходившая по улице. Вся эта сумятица развеялась, когда Охотник, отброшенный выстрелом, распахнул своим телом дверь, и на его лицо упал предутренний свет. Лицо, полное, с дряблыми щеками, выглядело удивленным. Герман склонился над ним, не выпуская ружья из рук. Охотник приоткрыл глаза, даже попытался приподнять голову. – Ты… – просипел он. – Откуда ты… взялся? Он уронил голову и затих. Герман отступил на шаг и лег прямо на пол, чтобы заснуть через две секунды.